Встрел раздался совсем близко. Мы ждали его в другом месте. Он нас перехитрил. Ненадолго.
Мы взяли его тепленьким и, возможно, даже довели бы живым, но свежая зарубка решила его судьбу. Мы долго и методично топтали его ногами. Потом перекурили и продолжили. Затем подорвали труп гранатами. Меньше вопросов. Вычислили, подошли, без ложного героизма забросали гранатами. Все. И синяков не видно… Остатки мы сложили в мешок из-под цемента и отправились восвояси. Все прошло успешно, но последняя зарубка не давала нам покоя. Кто? Мы невольно ускоряли шаг. Над миром стояло жаркое летнее солнце…
— КлопОв! Твою мать! Ты, наверно, не знаешь, что пули — это такие маленькие, но очень, ОЧЕНЬ, КлопОв, злые штучки, которые иногда попадают людям прямо в голову. Даже в такую маленькую и тупую, как твоя! А это больно! Очень больно! Так больно, что некоторые пугаются и умирают! А если не умирают, то потом им всю жизнь кошмары снятся и ручки трясутся. А ещё, КлопОв, они курить не могут. А знаешь почему?
Клопов печально кивнул, но ротный проигнорировал это и, выдержав паузу, продолжил:
— А курить, КлопОв, они не могут потому, что дым через дырку в голове улетучивается. А раз улетучивается, значит, в легкие не попадает. А раз в легкие не попа дает, значит, удовольствия — НИКАКОГО! Понял меня, КлопОв?!
— Понял…
— ЧТО?!
— Так точно! Понял! Только я не КлопОв, а КлОпов…
— Нет, КлОпов, ты — КлопОв! А если не будешь носить каску, то станешь Мертвяков или… Цинков! Вот так. Короче, ещё раз увижу без каски — сделаю тебя пулеметчиком. Марш отсюда!
Все одобрительно улыбались. Это была старая шутка. Клоп страшно боял-ся, что его сделают пулеметчиком. Хотя произойти это не могло в принципе. Так как Клоп был метр с кепкой, и даже автомат был ему явно велик. Что говорить о пулемете! Но Клоп каждый раз страшно пугался и бледнел как полотно. Громче всех улыбался над шуткой наш пулеметчик. Вавилон. Борец и ватерполист, под два метра ростом. Но Вавилоном его звали не за рост. Раньше он числился Вышкой, но кличка не прижилась. А дело вот в чем. Рано утром духи решили пощипать нас, но наткнулись на сильный огонь и стали отходить, потеряв ещё двоих. Мы радостно снимали напряжение, лупя им вслед длинными очередями. Вышка тоже старался от души. Под завесу боя его пулемет замолчал. В горячке мы не заметили этого, а когда обратили внимание, он вновь уверенно заработал. Его молчание длилось секунд тридцать. И все бы ничего, но… Обмениваясь впечатлениями и возбужденно куря после боя, мы столпились у его позиции и увидели ЭТО. Это представляло из себя гигантскую, просто нечеловеческую, кучу г.на! Вся эта красота была буквально в метре от его окопчика. Смотреть на этот шедевр поочередно приходила вся рота. Рядом с кучей в картинной позе, с пулеметом наперевес, стоял гордый автор. Под дружный хохот и выкрики, вроде:
— Что же они тебе такого показали, что ты такую кучу навалил?
Серега, уже в двадцатый раз, рассказывал, как его страшно прихватило и он, выскочив из окопчика, не выпустив, однако, пулемета (а в поздних версиях истории — и стреляя из него!), быстро управился с задачей и продолжил вести огонь. Я высказал мнение, что куча своим размером и формой имеет явную аналогию с Вавилонской башней. И что, если бы ему дали ещё минут пять, то кто знает… Все зашумели:
— О, Вавилон! Вавилон!
Серега засмущался. Кличка явно пришлась ему по душе. Последним прибежал Клоп. Маленький, худой, он летел с криком «где Она?».
Мы расступились. Кто ещё мог сме ться, смеялся. Остальные просто хватали ртом воздух, как рыбки. Клоп, с размаху чуть не влетев в НЕЕ, остановился как вкопанный. Позже многие утверждали, что куча была ему по пояс, но это ложь! Только по колено… А между тем, оправясь от столбняка и обежав кучу кругом, Клоп, глядя на Вавилона, непередаваемо выдохнул:
— Вот Это Да!…
Мы задыхались. Серега сиял. Вечером того же дня, уже в темноте, ко мне подошел Вавилон.
Слушай, — он явно смущался, — а расскажи мне про эту, ну, как её, башню…
Закурив его сигарету, я пустился в повествование. Незаметно увлекшись, я перескакивал с темы на тему. С разинутым ртом Серега слушал про пирамиды, Пунические войны и падение Константинополя. Я немного путался и привирал, но это были мелочи. Глубокой ночью потрясенный Вавилон ушел, оставив мне три пачки сигарет. Под мерное покусывание блох, не выпуская изо рта сигарету, я засыпал и думал: «А все-таки хорошая это штука — образование!»
Над Клопом посмеивались часто, но не зло. Все любили его. Он был маленький, но не жалкий, пугливый, но не трус. В этом мы все однажды убедились. Нас прижа ли огнем, и атака захлебнулась. Поступил приказ отойти на исходные. Огрызаясь, мы отползали. Духи радостно палили в нас и что-то кричали… Но отошли не все. В мешанине бетонного мусора аккурат между нами и духами кто-то все ещё вел бой. Оттуда раздавались короткие, как на учениях, автоматные очереди. Закрытый от духов куском толстой бетонной плиты, боец был отрезан от нас пустым, отлично простреливаемым пространством метров в тридцать и куцым, поломанным садиком ещё метров в 50. Поняв, что в лоб его не достать, чехи сделали вылазку. Очереди стали длинными, послышались разрывы гранат… Все стали готовиться к новой атаке, оставаться в бездействии не было сил. Кто-то сказал, что там Клоп, и все вдруг поняли, как дорог нам этот маленький, смешной солдатик. Вся эта история кончилась бы плохо, но военная удача переменчива. Фортуна смилостивилась и послала нам два танка. Умело маневрируя и прикрываясь развалинами, танкисты живо смели духов с верхних этажей двух домов, которые мы пытались взять. Остальные предпочли отступить, видя, как мы молча, в едином порыве, рванули вперед, рискуя попасть под свои же снаряды. Но танкисты знали свое дело. Молодцы! Песня, а не танкисты! Когда мы добрались до Клопа, у него оставался один рожок. Он весь трясся, заикался и никак не мог выпить из фляжки водку. Егоглаза были размером с блюдце и, несмотря на всю серьезность ситуации, мы не могли удержаться от смеха. Но это был смех радости! Жив! ЖИВ! ЖИВ!!! Акаков молодец! Не струсил, не побежал, не растерялся! Выпив, Клоп прекратил заикаться и заговорил. Про то, как, не услышав приказа отойти, он вдруг обнаружил, что остался один. И как он стрелял, как учили, короткими. Как чехи стали подходить, и он бросил в них гранату, и как «вдруг все загрохотало, и они побежали обратно». После такой переделки некоторые ломаются. Многие, наоборот, становятся настоящими бойцами, способными долго, безропотно ждать, а последействовать решительно и неумолимо. Но Клоп не изменился. Он остался все тем же маленьким и несуразным человечком, не способным разжечь костер или прикурить на ветру. Даже каска была ему велика и вечно сползала на глаза. Он старался её не надевать и вечно попадался. Он был прежним. Изменились мы. Это было уроком для всех нас, и мы хорошо его поняли. И хотя наши подшучивания над ним скоро возобновились, уже никто и никогда несмотрел на него косо. Все знали: Клоп — наш человек!
Последнюю часть пути мы почти бежали. Бросив мешок и даже не отрапортовав, мы только спрашивали: «Кто? Кто? КТО?!" Все отворачивались. Наконец, увидев наших врачей, мы подбежали к ним, но вопрос повис в воздухе. У их ног лежал Клоп. Пуля попала под срез его каски, на палец выше левой брови. Глаза были закрыты, губы чуть улыбались. Многие из нас плакали…
Как пьяный, я пошел куда-то и сел. Меня окликали, но я не реагировал. Все слова долетали до меня, как сквозь толщу воды, приглушенными и расплывчатыми. Такое уже случалось со мной после близкого разрыва снаряда. Тогда я лежал лицом вниз, и трещинки на асфальте, как малень кие змейки, сплетались в причудливый узор перед моими глазами. Это было самое потрясающее зрелище в моей жизни. Они были живыми! Все вокруг было живое! Весь мир лежал передо мной. Потом кто-то тащил меня, а я удивлялся этому. Ведь все должно было быть иначе! Это я, я должен был тащить на себе раненого товарища, отстреливаясь от наседаюших врагов. Он должен был бы просить меня бросить его, оставить, спасаться самому. На что ялишь ругался бы в ответ и все тащил бы тащил его… Именно так я представлял себе Свой Подвиг. Но все было по-другому. ем человеком, который вынес меня, был лоп. Теперь он был убит. Я — жив.
Постепенно я выходил из оцепенения. Рядом курил Вавилон.
— Вот ведь повезло… — долетало до меня, — ну повезло…
Меня начала бить дрожь:
— Что? Что ты сказал?! — проорал, а точнее, прохрипел я.
— Повезло… Ему очень повезло…
— Кому ПОВЕЗЛО?! КОМУ?!!! — я уже вставал.
— Снайперу…
Я рухнул обратно.
— А… Да. Ты прав. Повезло… Точно повезло.
Солнце пригревало. Все как будто улыбалось. Войны не было. В каске было жарко, но он боялся её снять. Опять ОТРУГАЮТ! Он был ещё совсем ребенком. Он выбрался из укрытия и сел, прислонив шись к бетонному блоку спиной. Солнце ласкало и звало погреться. Он закрыл глаза, сдвинул каску на затылок и улыб-нулся. Тепло пронизывало его насквозь. Он весь был растворен в солнечном свете. Это было счастье. А ещё через секунду весь мир ослепительно вспыхнул и погас.