Глава 9 (продолжение)
Кроме взвода капитана Колоскова на этой улице устраивалось ещё несколько подразделений, оснащенных БТРами и БМП. На помощь окапывающимся вызвали экскаватор и тягач-бульдозер из инженерно-саперной роты. Тягач сделал капониры под боевые машины, а экскаватор принялся за блиндаж. Саперы со своей работой управились быстро — за какой-то час три окопа под бронетехнику украсили улицу.
Нам под блиндаж тоже вырыли яму. Осталось сделать только крышу. В соседнем дворе мы нашли трубы и перекрыли ими яму, сверху положили гаражные ворота. На эту кровлю ещё накидали земли. Конечно, это сооружение никак не подходило под определение «блиндаж», но проверять качество вряд ли будут.
Все блиндажи и окопы расположили по краям дороги, поэтому теперь проехать по ней могла лишь одна машина.
После работы мы с Куловым решили сходить в больничный комплекс за матрасами и спальными мешками. Кузя и Снайпер отправились за продуктами во двор пятиэтжки, Марат и Бармаков остались на посту.
Мы с автоматами наготове, внимательно осматриваясь, отправились в больничный комплекс. Шли по дороге, усеянной воронками — по ней не так давно драпали из больницы.
Наконец, дошли: на выезде поперек дороги стоит БРДМ, уже подернутый ржавчиной. Обошли железный труп и через пролом в заборе забрались во двор больницы. Кулов полез в здание осматривать комнату, а я остался во дворе.
Ноги сами повели меня по пустынному двору. Сейчас он напоминал кладбище. Ко всему мусору, валявшемуся на земле, добавились куски черного металла и окровавленные куски мяса, ещё не растащенные бродячими собаками.
Вдруг я со всего размаху шлепнулся лицом в грязь. Встал и посмотрел обо что споткнулся: оторванная по плечо почерневшая и окоченевшая рука. Из оторванного рукава бушлата виднелась с одной стороны ладонь со скрюченными пальцами, а с другой торчала кость, окруженная лохмотьями мяса и ваты. Между указательным и большим пальцами виднелась наколка: буква, А в окружении лучей. Я с трудом сглотнул подкативший к горлу комок, рванул бегом в здание больницы.
— Ну и видок у тебя, — удивился Кулов.
— Там рука лежит, — хрипло сообщил я. — Пацан с нами ехал, я его по наколке узнал, а лица вот не помню.
Заглянул в комнату, из которой Кулов уже вышел. На полу куча штукатурки, из нее торчали куски обугленного дерева, в потолке зияла огромная дыра.
— Марат, валим отсюда, — сказал Кулов, — а то стемнеет скоро.
Пошли обратно к посту. Возвращаться решили по другой улице, чтобы
заглянуть в какой-нибудь дом и взять там матрасы. Перешли на параллельную улицу. Дома здесь были все пятиэтажные.
Мы шли друг за другом и разговаривали вполголоса.
— Слушай, Марат, — позвал Кулов.
— Че? — я повернул голову к Кулову, и в этот миг почувствовал, как что-то просвистело рядом с ухом. В этот момент мы проходили мимо пятиэтажки.
Я инстинктивно повалился на землю и открыл огонь из автомата по окнам верхнего этажа дома. Кулов тоже стал стрелять, присев на одно колено. Вначале он хотел подбежать к стене дома, чтобы выйти из сектора обстрела, однако потом решил остаться рядом.
За несколько минут мы оба отстреляли по четыре рожка — все снаряженные обоймы. Как только автоматы замолчали, мы замерли. Тишину, наступившую после оглушительной стрельбы и звона разбитых стекол, нарушил только один звук, заставивший вздрогнуть обоих. Глухо звякнул металл.
Из окна на четвертом этаже вывалилась снайперская винтовка без оптического прицела и упала на асфальт. В проеме окна виднелся человек, сидевший в неестественной позе на подоконнике. Не сговариваясь, одновременно мы направились в подъезд дома. Здесь перезарядили рожки. На четвертом этаже осторожно осмотрели все квартиры. В одной из них, в комнате, выходящей окнами на улицу, увидели мальчишку, сидевшего на подоконнике. Он сидел, подогнув ноги под себя, привалившись телом на раму. Кулов потянул за кожанку, одетую на убитого, и тот рухнул к его ногам.
— Лет четырнадцать, наверно, — сказал Сергей, рассматривая лицо мальчика, залитое кровью: пуля попала ему прямо в переносицу.
— Интересно, кто из нас, его грохнул, — сказал я в ответ и подошел к окну, — мы слишком близко шли к дому, ему пришлось встать на подоконник, чтобы стрелять в нас.
— Нам повезло, что это сопляк, он успел сделать всего один выстрел.
— Да, профессионал положил бы обоих.
— Ладно, пошли отсюда, — предложил Кулов.
— Стой, матрасы возьмем, я не собираюсь мерзнуть из-за этого урода, — возразил я. Какая-то ярость овладела мной: дал очередь в телевизор стоявший в углу, потом схватил торшер и с размаху разбил его об стену. Кулов в это время расстреливал хрустальную посуду, стоявшую в серванте.
Отвели душу, снова перезарядили обоймы и ушли, забрав с собой по два матраса. На улице я подобрал винтовку, взял её за ствол и с размаху стал бить об стену то тех пор, пока деревянные части не отвалились, потом вытащил затвор и выкинул ставшее бесполезным оружие в канаву. До блокпоста уже пришлось бежать.
Там нас уже ждали: Кузя со Снайпером притащили с собой ведро с супом, сваренным тыловиками на походной кухне, хлеб и сигареты. Ждали только нас с Куловым.
— Ну, пацаны, надо согреться, — сказал Кузя и достал алюминиевую канистру.
— Че, пойло приволок? — оживились мотострелки.
— Ну, мы вот со Снайпером в один подвал заглянули, там всякие соленья были и вот это, — Кузя приподнял канистру.
— Ну-ка, — схватил канистру Бармаков. Он отвернул крышку и налил в пиалу, подставленную Куловым, красную жидкость. Кулов понюхал жидкость и резюмировал:
— Вино, кажется.
— Ну, давай, не тяни, — Кулову протянули соленый огурец из банки, которую заодно с канистрой притащил Кузя.
Кулов выпил, закусил огурцом и стал хлебать суп прямо из ведра.
После ужина разделились на две смены. Каждой выпадало по четыре часа дежурства.
Первая смена осталась в доме, а вторая спустилась в блиндаж. На пост заступили Кулов, Бармаков и я.
Расположились у окон, каждый у отдельной стены, за четвертой глухой стеной без окон стояла командно-штабная машина. Пока мы ходили за матрасами, Бармаков получил у Романенко ящик гранат и два цинка с патронами. Каждый взял по одной гранате, остальные положили в окопчик, специально вырытый под боеприпасы.
Ночь, тем временем, вступила в свои права. Новогодняя ночь по старому календарю.
Я устроился у окна, выходящего на дорогу. На другой стороне дороги виднелся гараж, в нем расположился соседний пост. Блиндажи обоих постов были расположены также напротив друг друга.
Занялся чисткой своего автомата, благо, ночь выдалась светлая. Вместо оружейной смазки пришлось использовать смесь солярки с машинным маслом, которую выпросил у механика командно-штабной машины. Кулов с Бармаковым осторожно курили, пряча огонек сигареты в кулак, и разговаривали вполголоса. Я слушал их разговор и шуровал шомполом в стволе «калашника»
— Слушай, Леха, — так звали Бармакова, — ты знаешь, какая ночь сегодня? — спросил Кулов.
— Не-а, — вяло промычал тот в ответ.
— Старый Новый год.
— Ну и че, — также вяло спросил Леха.
— Че-че, через плечо, в Новый год че было, забыл?!
— А-а-а, думаешь, и сегодня так будет?
— Не знаю, но надо ко всему быть готовым.
Я собрал свой автомат и тоже закурил. Все было спокойно: сегодня нам приказали, прежде чем стрелять, спрашивать пароль.
Мы не всегда это делали, знали: чеченцам зачастую известны все коды, акцент не выдавал боевиков из-за того, что в их рядах появились русскоязычные наемники.
Чтобы разогнать сон, начинавший одолевать, я вышел на дорогу и натянул через нее проволоку. Довольный своей придумкой, вернулся на свое место.
— Надо все-таки отметить старый Новый год, — подал голос Бармаков.
— Как, — хором спросили Кулов и Марат.
— Ракетами сигнальными, у меня две штуки есть.
Предложение Бармакова было принято с одобрением: среди ракет, постоянно взлетавших то там, то тут, эти не вызвали бы подозрений. Как только часы Бармакова показали полночь, все трое выпили вина, после чего запустили ракеты. Опасения были напрасны: со всех постов вверх взвились ракеты, поднялась стрельба из всех видов оружия, трассеры огненными стрелами перерезали небо. На всех постах стали орать. Кулов с Бармаковым поддержали эту какофонию криками и стрельбой. Только я не стал стрелять — не хотелось ещё раз чистить автомат.
— Бл…ть! Че это такое?
Донеслись проклятия, подкрепленные трехэтажным матом: кто-то споткнулся о проволоку, перетянутую через дорогу. Я увидел офицера, вдрызг пьяного, с трудом поднявшегося после падения.
Это был начальник тыловых служб; я не знал, на какой он должности, но ему подчинялись все тыловики, которых я видел. В отличие от других офицеров, он не скрывал знаков различия — на его погонах красовались майорские звезды. Он всегда пренебрежительно относился к своей безопасности и безопасности своих людей, но ему все время везло, а ведь он участвовал в этой авантюре с самого начала, при этом умудрялся сохранять ухоженный вид и чистоту.
По всей видимости, бравый майор шел к капитану Колоскову: с собой у него было две бутылки водки. Ни автомата, ни бронежилета у него не было. Я преградил ему путь:
— Стой. пароль!
— Какой пароль, военный, зенки протри, не видишь, кто идет! — пробурчал майор, и, не обращая больше никакого внимания на меня, пошел дальше.
Бармаков сообразил, что лучше майора отвести самим, поэтому пошел его провожать. А я вернулся в дом. Как только Бармаков вернулся, заступила на пост вторая смена.
Глава 10
А я им пел рок-н-рольные песни,
Говорил: «все будет нормально»,
И я кричал им, что мы все вместе,
Да как-то слышалось это банально.
Ю. Шевчук
Как мы попали в плен, я так и не понял. В комнате полуразрушенного дома нас было около десяти человек. Черные прокопченные лица, грязные бушлаты, испуганные глаза.
Мы сидели и прислушивались к гортанным голосам, доносившимся из-за стены. Где-то вдалеке слышались редкие выстрелы и короткие очереди. Я встал и на плохо слушавшихся ногах подошел к разбитому окну. На улице никого не было. «Здесь мне не жить», — запульсировала в голове мысль, вспомнились рассказы солдат, побывавших в плену и чудом вырвавшихся из лап боевиков. Я медленно выбрался в окно — мои товарищи даже не обратили на это внимание: они сидели и отрешенно смотрели на противоположную стену.
Я медленно, шатаясь, пошел по незнакомой улице куда глаза глядят. «Раз, два, три, раз, два, три» — тупо повторял я про себя и шел, шел, шел. Я ждал, что вот-вот и крикнут: «эй, куда пошел, русская собака!». Но все пока тихо. Вот послышался странный звук, похожий на писк шенка.
Подошел к полуразрушенному саманному домишке без крыши и заглянул в пролом. На куске ковра лежал маленький годовалый ребенок. Когда я подошел, малыш замолчал и посмотрел на меня черными глазенками.
— Ах ты, горемыка, — зашептал я и подполз к ребенку на карачках. Трясущимися руками я стал заворачивать маленькое тельце в одеяло, которое он раскрыл, когда дрыгал ручками и ножками.
— Что ж я, дурак, делаю? — пронеслось в голове, — это же, наверняка, чеченец, — тем временем малыш совершенно успокоился и стал засыпать у меня на руках.
Я растерялся: бросить? Зажмурился, передо мной возникли темные глаза малыша. Нет, я не смогу жить и видеть каждую ночь эти глаза.
— А кто тебе сказал, что ты выживешь? — спросил внутренний голос.
— Но он же маленький, — возразил я.
— А ты что же, большой? — с ехидцей возразил мой собеседник, — брось гаденыша, спасайся сам!
— Не могу я. Почему мне попался этот малыш?
Борясь с самим собой, я поднял ребенка и снова пошел по улице. Он на удивление был тих и спокоен у меня на руках: он заснул так, как будто был на руках отца.
Ладно, убьют, так пусть нас вдвоем убивают, решил я. А если спасусь, значит и ему судьба такая же.
Вдруг меня окликнули: «Эй, парень!» Я мгновенно покрылся холодной испариной. Голос был женский, но это ещё ничего не значило: чеченские женщины, как мне рассказывали, в пытках пленных бывали зачастую ещё изощренней мужчин.
«Ну, че встал, как баран?!« — снова окликнули меня, я повернулся всем телом и увидел немолодую уже женщину в платке. Она сурово смотрела на меня, однако, увидев, что у меня в руках, запричитала что-то по-своему.
Женщина стояла в проеме калитки, за её спиной виднелся полуразрушенный домик.
Она поманила меня рукой, и я, как под гипнозом, пошел за ней.
В доме она поставила на стол тарелку с какой-то снедью, которую я тут же, обжигаясь и не разбирая вкус, съел. Женщина, тем временем, ловко перепеленала ребенка и покормила его какой-то снедью. Малыш опять заснул.
Женщина молча вручила сверток мне.
— Куда мне его? Я же солдат!
— Аллах поможет, иди.
Она вытолкала меня на улицу, и я снова побрел куда глаза глядят. Но на улице по- прежнему никого нет. На негнущихся ногах я шел и шел. Пока, наконец, не добрался до какой-то площади. На краю стоял «уазик», рядом копошились люди в форме. Я направился к ним, они заметили появление незнакомого бойца, но почему то не удивились. И тут раздалась стрельба.
Я проснулся — Кузя разбудил всех стрельбой.
— Ты че, — поднял голову Бармаков.
— Вставайте жрать.
Днем службу было нести легче, нападений, как правило, не было. По улице ходили солдаты, гражданское население здесь почти не появлялось — слишком близко от президентского дворца.
Я просто смотрел на дорогу, по которой время от времени проходили солдаты или проезжала бронетехника.
— Слышь, Марат, глянь-ка, — позвал Кулов.
Подошел к Сергею и заглянул в окно, через которое тот вел наблюдение.
Мы увидели, как прямо по середине улицы шел человек, одетый в камуфляж, на голове — черная шерстяная шапочка. Он нес на плече большой черный футляр от гитары. Лицо его показалось мне знакомым. На вид ему было лет тридцать, лицо окаймляла черная щетина, а круглые очки придавали ему добродушный вид. За ним шли ещё какие-то люди, один из которых нес на плече видеокамеру и, видимо, вел съемку. Их сопровождали здоровые парни в спецназовской форме и бронежилетах. Когда группа миновала дом, где был расположен наш пост, из гаража с соседнего поста выскочил солдат. Он подбежал к Кулову и закричал:
— Вы знаете, кто щас прошел?
— Кто? — спросили заинтригованные его возбужденным состоянием бойцы.
— Шевчук!
— Какой Шевчук?
— Какой-какой — из ДДТ! — воскликнул солдат.
— Точно, а я смотрю, рожа у него знакомая, — пробормотал я.
— Интересно, че он здесь делает, — поинтересовался Бармаков.
— Концерты дает.
— Вот бы послушать, — мечтательно сказал Кулов.
— Обломитесь, ребята.
— Че он, не поет что ли, — возмутились мы.
— Петь-то он поет, да кто вас к нему пустит… Я вот вчера в гости ходил к одному дружбану, они штаб полка охраняют, ну и задержался там, а тут какой-то офицер привел туда Шевчука, к нам сразу толпа стала ломиться, но больше никого не пустили.
— Кто?
— Офицеры, самих-то их знаешь, сколько было!
— «Осень» пел?
— И «Осень», и «Родину», я вот у него автограф взял, — солдат показал свой блокнот.
— Везет, — с завистью произнесли мы.
Пока разговаривали, я взглянул в сторону больничного комплекса, за которым располагался президентский дворец, и заметил как что-то пролетело по небу по параболической траектории и упало в направлении президентского дворца. В тот же момент по небу прошла радуга и качнулись верхушки деревьев, торчавших над домами, и только после этого донесся звук взрыва.
— Пацаны, в укрытие, — закричал я. Все ринулись в блиндаж.
Обстрел, вопреки ожиданиям, прошел спокойно. Выждали некоторое время и покинули укрытия — приступили к охране. Опять засели в доме.
Потянулись серые будни. Однажды Кулов, не унывающий ни в каких ситуациях, предложил пострелять, потренироваться. На глухую стену повесили календарь, найденный в соседнем доме, с изображением китайской девушки. Расстояние, правда, небольшое, но это решили компенсировать тем, что будем стрелять по её глазам. Каждый сделал по выстрелу, и плакат превратился в решето. Это развлечение скоро наскучило, поэтому принялись соревноваться, кто быстрее набьет патронами рожок или разберет и соберет автомат.
Так и проходил день за днем.
Как-то утром всех собрали во дворе дома, где жили Романенко и Колосков, на постах осталось по одному человеку.
Солдаты построились в две шеренги перед своими командирами: Романенко стоял перед строем, а Колосков сидел на табурете за его спиной. Лицо его, как обычно, ничего не выражало.
По лицу Романенко, наоборот, можно было прочитать, как по книге, что он сейчас в ярости.
Взвод притих, предчувствуя бурю. Сержант, как положено по уставу, дал команду «смирно», подошел к Романенко и доложил. Командир в таких случаях принимает доклад, здоровается с солдатами и отдает команду «вольно», после чего следуют сообщения или приказы, которые командиру нужно довести до личного состава. Сержант обычно оставался рядом с командиром.
Сейчас Романенко принял доклад и приказал встать в строй сержанту.
— Че расслабились, уроды? — спросил он вместо приветствия, — вы че, не въехали до сих пор, где вы находитесь? — заорал побагровевший Романенко.
— Почему службу не несете, как положено, обезьяны? — уже чуть спокойнее продолжал старший лейтенант. — Сегодня ночью ранило в голову младшего сержанта Голубева осколком гранаты, и никто не знает, откуда брошена граната, — сообщил Романенко.
Голубев находился в составе постов, охранявших командирский дом. Ночью он заступил на пост, находящийся во дворе у ворот. Неожиданно через забор упала граната. Мотострелки осмотрели все пространство за забором, но никого не нашли. Голубева отправили в госпиталь, а капитан Колосков после этого обошел все посты: на некоторых останавливали лишь когда он подходил вплотную к посту, это его убедило, что посты не охраняются.
— Вам что, жить надоело? — не унимался Романенко.
— Подумайте о своих товарищах, или наплевать на все?
— Ну че ж вы языки в ж…пы втянули, я не слышу, — уже спокойно говорил старший лейтенант. Он вытащил гранату и подошел к первому стоявшему в строю. Гранатой в кулаке он ткнул бойца в грудь и спросил: — Ну, кому жить надоело? Вперед, вот граната, — он подошел к другому солдату и тоже ударил его в грудь.
— Ну что же ты молчишь? — спросил Романенко бойца — тот опустил голову и смотрел себе под ноги. — Может, стесняешься, так мы отойдем, а? Ну, хочешь?
— Нет, — промямлил боец.
— Может ты? — перешел к другому солдату Романенко.
— Не бойся, напишу в рапорте, мол, погиб смертью храбрых, достоин ордена и звания Героя, бумага все стерпит, — стукнул ему в грудь гранатой старший лейтенант.
— Я не хочу, — последовал ответ.
— Ага, вот у нас кто крутой, — ехидно сказал Романенко, увидев на следующем кожаную куртку. Это был парень с поста, расположенного в гараже, где он эту куртку и нашел. Романенко въехал ему в челюсть, солдат упал на своего товарища, стоявшего за ним, но тот подхватил его.
— Чтоб я не видел больше этого говна, — отчеканил Романенко.
— Так, с этого дня если я подхожу к посту незамеченным я сам брошу туда гранату, — подвел итог Романенко.
— Все, пошли все на х…й.
Прошло ещё несколько похожих друг на друга сырых, грязных, пасмурных дней. По ночам все та же стрельба, днем солдаты шастают по окрестным домам. Я, так же как и все, ночью охранял пост, а днем ходил по домам. Искали варенья и соленья, запасы которых можно было найти в некоторых подвалах, и хоть какой-нибудь радиоприемник, чтоб послушать внешний мир. Во время одного из таких походов я чуть не подорвался на мине — у нее не сработала растяжка.
Но не всем везло: разведбат, расположенный рядом с блокпостом капитана Колоскова, потерял за эти дни пятерых бойцов — чеченский снайпер сработал.
Солдаты начали вшиветь. Появились всевозможные кожные заболевания, добавившиеся к уже свирепствующим болезням желудочно-кишечного тракта.
Взвод капитана Колоскова не стал исключением: я заметил, что у меня на ногах появились огромные язвы, наполненные гноем. Точно такие же появились у Кулова, но уже на теле. Кузя жаловался на то, что у него опухли ноги, и он теперь с трудом передвигался. Снайпер, как подозревали ребята, подхватил воспаление легких — сильный кашель у него не прекращался. И у всех был понос.
Вскоре, как выражался Кулов, «расслабуха» кончилась: блокпост капитана Колоскова опять переводили на другое место.
В очередное слякотное утро приехал помятый «Урал», взвод погрузился на него и в сопровождении БМП уехал на новое место.
Глава 11
Страну рвало, она, согнувшись пополам, искала помощи,
А помощь танком по лоткам давила овощи…
Ю. Шевчук
Новое место нам определили в большом девятиэтажном доме, расположенном на границе между двумя кварталами современной постройки и частным сектором. Сверху девятиэтажки прекрасно просматривался весь квартал, к тому же по улице, служившей своеобразной границей, проходила дорога, имевшая важное стратегическое значение. По этой трассе к центру, где шли бои, доставлялось пополнение, боеприпасы и все, что нужно войскам, а в обратном направлении вывозили раненых. Вдоль всего пути располагались блокпосты для его охраны.
Девятиэтажка имела Г-образный вид, при этом основная часть дома, образующая ножку буквы, была параллельна улице, а вторая часть располагалась почти перпендикулярно. Блокпост расположили в этой части дома.
Перед подъездом находилась обширная площадка, часть которой занимал мини-рынок, огороженный железным забором. Внутри ограды расположились прилавки с навесами из железа и деревянные скамейки. Все это вместе с оградой было выкрашено в ярко-желтый цвет. На площадке между домом и рынком находился капонир, с другой стороны — свободный проход на соседнюю улицу.
«Урал», выгрузив своих пассажиров, уехал, БМП въехала в капонир. Мы, уже умудренные опытом, без проволочек разделились на две группы и под прикрытием друг друга осмотрели место, которое предстояло охранять, после чего зачистили подъезд девятиэтажки и все квартиры этого подъезда.
Из избушки напротив через дорогу вышла женщина. Она долго смотрела на нас. Её заметили, однако, что с ней делать никто не сообразил — вроде не боевик, а, с другой стороны, вроде и не наш человек.
Капитан Колосков стал распределять посты. Перед подъездом он решил устроить первый пост, на лестничной площадке второй и ещё два у выходящих во двор окон. На первый пост назначили меня, Кулова, Кузю и Бармакова, Снайпера и Фонаря, получившего это прозвище за то, что все время таскал с собой электрический фонарик. Под жилье мы заняли комнату в одной из квартир на четвертом этаже. Остальные устроились на первом и втором этажах. Третий этаж для жилья не годился — весь выгорел. Перед подъездом солдаты первого поста соорудили подобие баррикады. В ход пошли холодильники из квартир, их наполняли битым кирпичом, сверху мешки, наполненные землей. Получилось подковообразное сооружение с четырьмя бойницами: по одной для обстрела флангов и две бойницы по фронту. Все эти работы заняли весь световой день. С наступлением темноты работу прекратили. На первом посту остались Снайпер и Фонарь, остальные поднялись на четвертый этаж в комнату, где была устроена берлога.
Комната находилась в двушке: в одной комнате устроили спальню, там как раз имелась огромная двуспальная кровать, свободно вмещавшая четверых человек. Здесь же поставили небольшую железную печку, найденную в обгоревших развалинах одного частного дома. В другой комнате — побольше и с балконом — устроили очаг, разложили его прямо на полу, с которого предварительно был содран линолеум. Чтоб дым от костра уходил в дверь балкона, все двери в квартире сняли — получился сквозняк, создававший тягу на улицу. Двери тут же разломали на дрова.
Поужинали, как обычно, сухпаем. В этот раз его удалось пополнить соленьями, вареньями и компотами, найденными при осмотре квартиры, кроме того, обнаружили несколько флаконов одеколона. Спиртное решили пить для обогрева перед тем как заступать на пост.
Я после еды завалился на кровать, достал сигарету и закурил, наслаждаясь отдыхом. Кулов уселся на небольшой табуретке около печки, он тоже курил и смотрел, задумавшись, на огонь, пляшущий в печке, над ней он развесил свои портянки. Кузя налаживал светильник: это нехитрое устройство состояло из консервной банки, наполненной соляркой, и фитиля, погруженного в эту солярку. Светильник чадил нещадно, но давал свет. Леха лег спать.
Я докурил сигарету, полез в тумбочку, стоявшую подле кровати, и обнаружил в ней несколько книг. Взял одну наугад, «Приключения Тартарена из Тараскона» Альфонса Доде. Устроился поудобнее возле светильника, принялся за чтение, пока не уснул.
— Ма-а-рат, — почувствовал толчок в бок.
— Чего? — не открывая глаз, сонно спросил.
— Не спи-и, а то замерзнешь, — сказал Кулов.
— Не замерзну, — пробурчал Мара.
— По-ошли на по-ост, — тянул свое Кулов.
— С…ка, вечно обломишь на самом интересном месте, — я встал и уронил на пол книгу, из которой что-то выпало. Поднял — оказалась фотография. На ней изображена группа юношей и девушек: парни в костюмах и белых рубашках с галстуками, а девушки в летних платьях — судя по лицам, некоторые были кавказцами, а другие славянами. На обороте аббревиатура, очевидно, какого-то вуза, и надпись «выпуск 1990 года».
— Жили же, как нормальные люди, — удивился я, — чего им не хватало?
— Ну-ка дай, — схватил фотографию Кулов. — Это же уроды, козлы, пули им не хватало, — Сергей разорвал фото и вышел из комнаты.
Я схватил свой АКСУ, напялил каску и, спотыкаясь в темноте, на ощупь пошел не пост. Холод улицы окончательно согнал сон. Кулов уже сидел в баррикаде и смотрел в бойницу. Я обошел баррикаду, вокруг ничего подозрительного не было, справил нужду и присоединился к Сереже.
Улица время от времени освещалась осветительными ракетами, шипевшими и рассыпавшимися в небе. Белый холодный свет от них на пустынных улицах мертвого города создавал причудливые движущиеся то растущие, то уменьшающиеся тени.
— Слушай, Серега, ты кино американское видел, «Миры Стивена Кинга», так вроде называется, точно не помню?
— Не знаю.
— Там что-то вроде мировой катастрофы случилось — все города порушены, люди почти все убиты.
— Ну и что?
— Так вот, все что я здесь видел, мне напоминает тот фильм, и герои фильма мне напоминают нас.
— Как это?
— А вот так — все в том фильме ненормальные вроде нас.
— Это точно, — Кулов тоже о чем-то задумался.
Я замерз на ветру, вспомнил об одеколоне, один флакон у меня был с собой.
— Серега, хочешь согреться?
— Хочу.
— Ну, давай, — передал Кулову флакон. Кулов взял пузырек, зашел в подъезд, зажег спичку и при её свете определил, сколько в ней жидкости — половина.
— Сафари, — прочитал вслух название Кулов. Отвинтил крышку, держа флакон в вытянутой руке, чтоб запах не донесся, он вздохнул и резко опрокинул емкость в рот, после нескольких судорожных глотков, он шумно выдохнул. Я тут же принял у него флакон и похлопал друга по спине — он ещё несколько раз вздохнул и выдохнул, широко открывая рот.
— Ништяк, — прохрипел, наконец, Сергей.
— Ну, ништяк так ништяк, — я, также вздохнув, сделал несколько глотков — огненная жидкость ободрала наждаком горло и стрелой воткнулась в желудок, комок, подступивший к горлу, я проглотил с трудом и задышал, как собака. Мы достали сигареты и дружно задымили, пока одеколон не сделал свое дело: тепло умиротворяюще растеклось по жилам.
— Слушай, Марат, знаешь, о чем я мечтаю? — прервал наступившее молчание Кулов.
— О чем?
— Я хочу, чтобы рядом с нами здесь находились сыновья Грачева и Ельцина.
— По-моему, у Ельцина дочура, — сказал я.
— Тогда пусть дочка здесь с нами воюет, — заявил Кулов, — вон, у чеченов бабы снайперами работают, значит, и она сможет.
— Идея, конечно, неплохая, только, если бы она здесь была, то наш взвод сейчас сидел бы где-нибудь в тылу.
— Да это все пожелания, сейчас Ельцин, наверно, выслушивает доклад Паши. Дескать, одним-то десантным полком не получается воевать, солдатики-то у нас хреновые.
— Точно, а Ельцин ему: «Ничего, Пашенька, не горюй, Россия большая, бабы нарожают нам бойцов. А пока вот выпей-ка со мной за победу русского оружия».
Наступило молчание. Кулов тяжело вздохнул и сказал:
— Знаешь, мне страшно, я боюсь умирать.
Мне тоже было страшно, но этот страх ушел куда-то в подсознание и сидел там, как бы постоянно говоря: «Сейчас. Нет, не сейчас, чуть попозже, но обязательно». Но я решил не говорить об этом другу.
— Да ладно, не с…ы, дембельнемся — на гражданке погуляем.
— Нет, я чувствую!
— Дурак, что ты можешь сейчас чувствовать? Не расслабляйся, расслабишься — словишь пулю. Такие мысли только притягивают смерть.
— Сам ты дурак, — Кулов отвернулся.
Я почувствовал себя виноватым. А ведь когда-то сам хотел попасть на войну. Теперь понял, что это мальчишество, здесь это сразу понимаешь. Я попытался неуклюже загладить свои слова:
— Серый, плюнь. Все рано или поздно умрем, может быть, смерть с автоматом даже лучше такой жизни.
— Какой жизни?
— А такой: придешь на гражданку, ты думаешь, там тебя ждут с распростертыми объятиями. Х…р на рыло, всем на тебя плевать. Устроишься на работу на какой-нибудь завод. Будешь работать, после работы пить водку, стучать себе в грудь, дескать, я воевал. В ответ скажут: «Налейте ему, ребята, ещё». Поживешь так лет пяток, и на стенку полезешь. Или женишься, с бабой будешь воевать, а потом повесишься от тоски и ху…вой жизни!
— …Х-м…
«Ш-ш-ш-ш» — зашипела осветительная ракета. Тени быстро выросли и исчезли, пробежав по земле до стен и пометавшись на них вдоволь. Мы просидели до конца смены, глядя на эти безумные танцы света и тьмы.
— Ладно, пойду смену будить, — Кулов зашел в подъезд. Я дождался, пока спустится замена, отдал ребятам флакон с одеколоном и отправился наверх.
На следующий день Кулов отправился в дом, где жила женщина, которую мы видели у избушки. Вернулся оттуда довольный: женщина оказалась русской и когда то, ещё в той жизни, была медсестрой. Она обработала язвы Кулова и сказала ему, что к ней можно ходить лечиться. Узнав об этом, к ней явилась половина всех бойцов.
Медсестра заплакала, когда увидела нас, но оказала помощь, как могла.
Я смотрел, как морщинистые умелые руки медсестры обрабатывают язвы Кузи. Женщина при этом причитала вполголоса, скорее, разговаривая с собой:
«Господи, ещё дети совсем! Что же, у них мужиков что ли нет?»
Она рассказала, что в их квартале остались одни старики и старухи, что все чеченцы ушли воевать, что жизнь здесь тяжела и ничего не стоит. Иногда ночами приходят боевики, и тут уж держись — попробуй не угодить, разговор короткий — аллах акбар, и в расход. А сколько народу полегло при обстрелах, от шальных пуль, от мин, от болезней и просто от голода…
Почему все так по идиотски происходит: наверно, все-таки воюем, чтобы защитить этих людей, а на деле получается — они самые беззащитные здесь. Так думал я, дожидаясь своей очереди. Под моими ногами стояло ведро солярки, две буханки хлеба и банка тушенки — все это мы оставили нашей матери Терезе.
После процедур мы вышли на улицу и пошли к себе на блок-пост. На душе было мерзко и противно: мы пришли получили помощь, а сами в ответ ничего сделать не можем, а, может, завтра её убьют.
В тот же день на пост стали приходить люди — остатки мирного населения. За время своего дежурства на посту солдаты раздали весь свой хлеб и почти все консервы. Нам за это сообщили, где можно достать чистой воды, но чаще просто благодарили.
Я решил, что здесь боев уже давно не было, раз мирные жители стали появляться. Вообще, мной овладела какая-то тоска, хотя узнал хорошую новость: капитан Колосков сообщал, что президентский дворец наконец-то взяли, после того как туда была сброшена особенная бомба. Теперь предстояло выбить боевиков из Чернореченского района.
В мрачном настроении я сидел на посту и смотрел на дорогу, по которой проезжали тягачи, тянувшие за собой обгоревшие ржавые остовы боевых машин. Их вывозили из центра, а в обратном направлении проезжали ещё не помятые, необстрелянные БТРы и БМП, на броне сидели солдаты в чистых бушлатах и бронежилетах, они сжимали в руках новые автоматы и пулеметы.
Я невольно сравнил себя с ними: мой броник был весь в пятнах и порван в некоторых местах, ватные штаны из песчаных превратились в коричневые и стояли колом, кирзовые сапоги без должного ухода и постоянного пребывания в сырости разбухли и стоптались. Бушлат был в лучшем состоянии из-за того, что он был одет под броник. О том, в каком виде лицо, только догадывался — последний раз смотрелся в зеркало в казарме в Моздоке.
Поскольку днем службу можно было нести по одному, я стоял один, дожидаясь смены.
Через улицу мимо БМП шли два солдата. Два огромных бойца в камуфляже.
Подождал, пока они подойдут ближе, и остановил их окриком: «Стой, пароль!»
Спецназовцы повернули ко мне и остановились. Я вышел из-за баррикады, держа наготове «калашник».
— Чего тебе, военный? — с усмешкой спросил один из солдат.
— Пароль.
— Какой пароль, малыш, пошел на х…й — с издевкой произнес второй. Оба повернулись и пошли дальше. Кровь ударила мне в голову и захлестнула бешеная ярость.
— Стоять, уроды, — заорал я что есть мочи, передергивая затвор.
Реакция была мгновенной: один развернулся и ловким ударом ноги выбил автомат из моих рук. Я выхватил штык-нож, но второй прикладом ударил мне в лицо. Я упал и потерял сознание, что было дальше, мне рассказал потом Кузя.
Спецназовец хотел было ещё раз приложиться прикладом, но из подъезда на шум выскочили наши. Спецназовцы сообразили, что пора уносить ноги, побежали. Но шестеро мотострелков быстро догнали их и сбили с ног. Вэвэшники, хорошо владевшие приемами рукопашного боя, сумели подняться и стали отбиваться. Но силы были не равны — обоих уложили опять и стали пинать. И, наверное, забили бы до смерти, если бы не подоспел капитан Колосков. Он подбежал к озверевшим мотострелкам и дал очередь из автомата в воздух. Солдаты остановились.
— Хватит пинать ублюдков, — приказал капитан, — всем вернуться на посты!
Бойцы нехотя повиновались.
— А вы бегом отсюда на х…й, — обратился капитан к избитым.
Спецназовцы медленно поднялись из грязи и ушли нетвердой походкой. Колосков подождал, пока они скроются, и вернулся в дом.
Солдаты ждали его в баррикаде. Все ждали, что командир будет на них кричать и бить. Но Колосков спокойно сказал:
— Ничего, мужики, бывает, приведите его в чувство.
Солдаты разошлись, остались Леха и Кузя.
— Вот с…ки, весь е…альник разворотили!
— Ничего, лишь бы кости целы были.
Из подъезда вынесли чайник с водой.
— Пацаны, возьмите, может, очухается.
Кузя взял чайник, оторвал у себя подворотничок и, смочив его водой, осторожно стал смывать кровь с моего лица.
Я открыл глаза, меня подняли и подвели к костру, разведенному во дворе.
Сел на табурет и уставился на огонь. Все тело болело, лицо опухло, в сломанном носу булькало, грудь как будто стянули железными обручами. Где-то вдалеке протрещала очередь.
Глава 12
Умирали пацаны страшно,
Умирали пацаны просто,
И не каждый был снаружи прекрасен,
И не все были высокого роста…
Ю. Шевчук
— Подъем! — я вскочил, машинально схватив автомат, и принялся натягивать сапоги.
В комнате стоял грохот Леха стоял у окна и стрелял из автомата. Мы вместе с Куловым выскочили в соседнюю комнату и подбежали к окну. На улице ничего не было видно: темно-синее небо и чернота, и в этой темноте вспыхивали огоньки, из которых в дом летели трассеры. Наши в ответ по огонькам вели беспорядочный огонь.
Я откинул приклад автомата и открыл стрельбу с плеча, стараясь целиться по вспышкам. Голова ничего не соображала, как машина: руки стреляли, отстегивали магазин, пристегивали другой и снова стреляли. Кулов у второго окна делал то же самое. Как только мы начали огонь, как по нашему четвертому этажу откуда-то ударил пулемет. Зазвенели осколки стекол, пули зацокали по стене комнаты. Я тут же пригнулся, Кулов тоже присел и стал набивать патронами освободившиеся рожки. Сердце бешено заколотилось в груди, как только послышались щелчки пуль о штукатурку.
Тем временем со двора в дом полыхнул огнемет по второму этажу, там работал крупнокалиберный пулемет. Я услышал крик, от которого подскочил и опять принялся стрелять. К запаху пороха добавился запах пластика от огня, занявшегося на втором этаже.
Кулов, заметив, что я опять стреляю, последовал моему примеру. Как только мы возобновили пальбу, как по нашему окну снова открыли огонь. Мы снова присели.
Со двора работали профессионально. Несколько пулеметов подавляли стрелков, вроде нас, а гранатометчик под таким прикрытием отстреливал гранаты по бойницам дома. Из огнемета он уже поразил пулеметчика, окно на втором этаже уже полыхало вовсю. При этом и чеченский пулеметчик, и гранатометчик все время меняли свои позиции.
Я жалел о том, что у меня нет зарядов к гранатомету, и все время то пригибался, то опять привставал, чтобы выпустить очередь из автомата. Вдруг в комнате раздался взрыв, по всей комнате разлетелись осколки, поднялась пыль. Я упал под окно, закрыл голову руками. Стало трудно дышать от пыли, в голове шумело, ничего не соображая, пополз к Кулову. Ползти в бронике было трудно, но, наконец, нащупал плечо своего напарника и стал его трясти. «Серега!!!» — никакого ответа.
Страшное подозрение, как молния, ударило в мозг, я вскочил на колени и закричал: «Се-е-е-рега!» — стал его опять тормошить. Замер, стянул с друга каску и ощупал голову. Что-то теплое и липкое залило лицо Кулова. Я поднес дрожащие руки к лицу — запах крови — тупо уставился на свои ладони, ничего не соображая — в темноте не было видно, в чем они испачканы.
Тем временем стрельба утихла. Наступила небольшая передышка.
«Всем вниз!» — раздалось снизу. Я попытался встать, но ноги почему-то не слушались. Пощупал ниже колена — обе ноги посечены осколками: «Ещё кровь», — подумал я, и точно, кирзачи наполнились кровью! Моей! Собственной! «Вот и потанцевал», — промелькнула мысль.
Начали стрелять, по стенке застучали пули, в голове опять зашумело. Перед глазами поплыли пары танцоров, они красиво кружились — девушки и парни изящно двигались, извивались и изгибались, плавно, в такт музыке танго. А на них сверху почему-то сыпалась штукатурка.
После боя Кузя поднялся на четвертый этаж — капитан Колосков приказал проверить. В свете падающих осветительных ракет он увидел Марата и Сергея. Кулов лежал на полу без каски. Рядом сидел Марат, вытянув ноги, в руках автомат. Глаза его закатились, вполголоса он считал: «Раз, два, три — раз, два, три — раз, два, три» — ноги подергивались в такт счета.
«Раз, два, три — раз, два, три — раз, два, три», — доносилось из открытого окна: на плацу, прямо под окнами Кремля рота солдат почетного караула чеканила шаг под команды сержанта. Он любил смотреть на это каждое утро: вот четкий отлаженный механизм — почему в этой стране нельзя всем вот так выполнять свою работу?
Зазвонил телефон, он поднял трубку и бросил в нее раздраженно:
— Да!
— Товарищ Верховный главнокомандующий, докладываю обстановку на семь ноль-ноль: мы овладели большей частью города, остался только Чернореченский район.
— Почему?
— Бойцов не хватает, товарищ Верховный главнокомандующий.
— Мозгов тебе не хватает! Даю тебе три дня, выполняй.
— Есть!
Словарь:
- АКСУ — автомат Калашникова складной укороченный (АКС-74-У — официальная маркировка).
- Броник — бронежилет, весит в зависимости от модели от 10 до 12 килограмм.
- БМП — боевая машина пехоты. Легкобронированная гусеничная машина для транспортировки пехоты и огневой поддержки.
- БРДМ — боевая разведывательно-дозорная машина. Легкая бронированная колесная машина для транспортировки пехоты и проведения разведывательных операций.
- Военник — военный билет.
- Вэвэшник — военнослужащий Внутренних войск.
- «Калашник» — автомат Калашникова (АК-74 — официальная маркировка).
- Кирзач — кирзовый сапог.
- Комбез — комбинезон.
- Морпех — морской пехотинец.
- Подствольный гранатомет — легкий гранатомет для стрельбы осколочными гранатами, который пристегивается к автомату (ГП-25 — официальная маркировка).
- Промедол — обезболивающее лекарство.
- Сунжа — река, протекающая по городу Грозный.
- «Ураган» — ракетно-артиллерийский комплекс.